Комедия крика^{15 января 2008}

Текст Марыси Никитюк

Фото Андрей Божок

Евгения Смольянинова, музыкальное оформление к спектаклю и к тексту

Загрузите флеш-плеер.
Евгения Смольянинова, музыкальное оформление к спектаклю и к тексту

Спектакли Алексея Лисовца отличаются очень красивым и сложным постановочным рисунком: никто из актеров на себя одеяло не тянет, все как один проделывают точечную, скрупулезную работу, действуя слаженно и не выбиваясь из рисунка мастера. Эта же хрупкая ювелирная режиссура присутствеут и в его новой постановке в Театре драмы и комедии на Левом берегу Днепра «Не все коту масленица».

«Не все коту масленица» старичка Островского — не самый благодарный материал для постановки в ХХІ столетии. Да, Островский безнадежно устарел, его типы, принадлежащие конкретному времени и конкретным социальным слоям, слишком далеки от современного человека. Чтобы осовременить Островского мало сделать жесткую форму или добавить чего-нибудь перченого. Если бы за такой-то материал взялся не Лисовец, на спектакль можно было бы идти, пожалуй, только с целью насладиться провалом. Но Алексей Лисовец — маг и тонкий преображатель классики, своего рода кудесник сценического пространства. Он чувствует классику, как ни кто иной в Украине, это он доказал пектораленосным спектаклем «Ромео и Джульетта».

Начало страшное, завораживающее. Синим мраком окутанная сцена обнаруживает подвешенную колыбельку, в ней спит Агния — двадцатилетняя Мальвина. А на переднем плане под мистические аутентические песнопения бродит сомнамбулический старец, богач Ермил Зотыч Ахов, с подсвечником. И заупокойно зовет Феону, свою ключницу…

Ермил Зотыч Ахов (Владимир Ильенко) учит как нужно принимать богатых гостей

Островский с самой первой сцены вдруг начинает пульсировать мистическим ужасом. На протяжении всего спектакля этот внутренний, доведенный до гротеска ужас заложников ситуации, зависящих полностью от воли извращенного властью и деньгами старичка Ахова, подчеркнут перманентно вырывающимися из-за кулис криками. Кричат все: ключница Феона и мать Агнии, обедневшая вдова, Дарья Круглова, кричит Агния, ее дочь, и Ипполит, возлюбленный Агнии. В том, как они это делают, заложен режиссером очаровательный гротеск. Кричат здесь даже кулисы…

В крике заложен ужас людей всем и вся обязанных, от каждого зависимых, «Страх иметь — это для человека всего лучше. Мужчине страх на пользу, коли он подначальный; а бабе — всякой и всегда».

Невероятная нахрапистая Феона (Олеся Жураковская) диву дивится: Ахов велел украшенье дорогое Кругловым снести. Да так, чтобы они поняли, что на них денег потрачено, которых они и не стоят вовсе

И, если не брать во внимание, что молодые актеры вибрировали волнением, то такой безумненький мир открывает Островского с неожиданной осовремененной стороны. К тому же, использовано музыкальное оформление романсами Евгении Смольяниновой (то, что звучит на фоне, если, конечно, еще не вывело из себя). До смешного высокосопранный голос Смольяниновой, высокопарные речи времен Островского, и безумный кураж каждого из актеров — все это сплавляется в высококачественный гротеск и тонкую иронию мастера. Лисовец ни в коем случае не посмеялся над Островским, он просто сделал персонажей контрастней, а потому и комичней, по своему обыкновению заставил играть на постановку каждую отдельную деталь, каждую пылинку.

В спектакле придерживаются интеллектуального юмора, построенного на парадоксах — а на нашей сцене это такая редкость. К тому же некоторые обороты, не задуманные автором как комичные, теперь уже, имея оттенок архаики, буквально выстреливают смехом.

Персонажи хоть и реалистичны и в соответственных костюмах, но даже внешне они доведены до крайней черты. Феона приходит в гости к Кругловым, чтобы посплетничать о своем барине, в дутом платье и в комичной аляповатой шляпке, похожей на инородную надстройку и розовую конфету одновременно. А стопроцентным украшением сцены является вечно сонная, ни черта не соображающая служанка Маланья. Она то бездумно застывает на сцене, то смотрит глупым глазом в зал, что ни делает — все засыпает. Эдакая нотка абсолютной неадекватности в истерической симфонии Лисовца.

Дарья Круглова (Ирина Мак) с шуток о барине смеется, а Маланья (Алена Колесниченко) в самовар засмотрелась глупая

Вблизи каждый мазок этой картины столь ярок и жирен, что порой даже начинает казаться, что режиссер переперчил. Но стоит отойти подальше — как все оттенки характеров персонажей и их взаимодействия очерчиваются как на картинах импрессионистов. Хотя по духу — это ближе к фовизму: небо зелёное, трава синяя, а пляшущие греки — красные… комичный Островский — в кричащем страхе.

На сцене, кроме подвешенной к потолку колыбельки в первом акте, и подвешенного туда же сейфа во втором, ничего нет. Еще одна особенность Лисовца — он не балует зрителя декорациями, они не должны мешать так много и блестяще играть актерам.

А в конце — хрестоматийное «Как жить?» Ахова, обращенного к одурелой служанке, играет переливами парадокса. Как жить, если не уважают богатство и даже унижение купить нельзя, удивляется Ахов? Ведь для него, желающего всех купить, ситуация оборачивается иначе. Он случайно вместо себя засватал племянника за бывшую невесту. Люди бедные и незнатные вдруг, набравшись нахальства, просят оставить их в покое в их чистой, хоть и бедной, радости, пусть молодые женятся и живут в любви. Но Ахов таки предлагает сделку — приданное и пышная свадьба за унижение: молодые должны подмести перед гостями двор от ворот до дома. И двое со всей наивностью падают на колени в ожидании благословления из плевков и пощечин. И оголтелая служанка задорно тянет веники на сцену. Этим-то и конец. Этим-то — выдержанная недосказанность посреди постепенно темнеющего пространства.

Обидно Ахову, что унизить никого нельзя, и что Агния (Анастасия Карпенко) выйдет за Ипполита (Алексей Тритенко). Как жить?

После букв:

Всем хорош спектакль. И особенно тем, что выдержан в стилистике Театра на Левом берегу. Поклонники тамошнего духа не ошибутся. Это хорошо, когда есть разные театры, отвечающие на запросы разной публики. Это правильно.

Есть в спектакле и необходимая современная отдаленность от литературного материала, и его классичность, и всеобщая нота элегичности, и четкий стержень гуманизма. Спектакль удался.

Но все-таки даже эта удачная постановка свидетельствует о том, что архаичный тяжеловесный материал классики, если не перекраивать по современному лекалу, сковывает режиссерские находки и очень редко «оживает» полностью.