О современной драматургии. О документальном театре. О тех, кто после Леся Курбаса…^{20 марта 2011}

Интервью с организатором фестиваля «Февраль/Лютий» режиссером Андреем Маем

Беседовала Анастасия Гайшенец

Этой зимой в Киеве с выездной программой побывал фестиваль памяти Всеволода Мейерхольда «Февраль/Лютий», учрежденный херсонским и московским центрами им. Мейерхольда и проводимый ежегодно в Херсоне. Проходил фестиваль под руководством режиссера Андрея Мая и социолога

Николая Гоманюка.

Какие цели вы ставили перед собой, создавая фестиваль «Февраль/Лютий»?

«Февраль/Лютий» — фестиваль режиссерских дебютов. В этом году участниками были выпускники школы-студии МХТ и московской школы-студии Вс. Мейерхольда. Это своего рода диалог, который бы хотелось выстроить между российским, украинским и постсоветским театром. В Украине всего несколько центров, которые смело можно назвать современными, и проблема «консервации» театрального процесса очевидна. Мы хотим познакомить украинских зрителей, критиков, деятелей театра с режиссерским мышлением их современников из России, Литвы, Азербайджана, Кыргызстана.

Андрей Май

Есть ли у вас свой постоянный зритель или ваша работа в Херсоне больше лабораторное начинание?

Преимущественно наша деятельность действительно закрытая лабораторная работа, связанная с документальным театром. Сейчас можно без ложной скромности сказать, что мы — пионеры этого направления в Украине. За три года работы Центра поставлено пять документальных спектаклей, в том числе, например, в житомирском репертуарном театре мы запустили проект «Живая история». После этой постановки там появилась группа ребят, подхвативших нашу инициативу, — театр «Первая студия».

Но мы также работаем с современной драматургией: стараемся тесно сотрудничать с современными драматургами, устраиваем чтения молодых авторов. И, конечно, иногда выходим на публику — играем спектакли для жителей Херсона.

Как вас принимает херсонская публика?

До определенного момента наша деятельность была несколько закрытой: мы больше ездили по фестивалям, а с херсонским зрителем встречались не чаще раза в месяц. Я могу судить о сегодняшнем зрителе — он соскучился по чему-то живому в театре. Все наши спектакли говорят простым языком о том, что происходит прямо сейчас, поднимая важный вопрос о том, «кто мы сегодня?». В наших постановках нет дистанции со зрителем, даже если есть четвертая стена, и поэтому каждый понимает — «это обо мне».

Расскажите немного о документальном театре

В документальном театре нет одного драматурга, который писал бы выдуманное, этот театр формируется на основе реальных историй (мыслей, переживаний), рассказанных реальными людьми. Из этого строится драматургическая канва, с которой ты работаешь как режиссер, и, возможно, поэтому данное направление лучше всего актуализировано в современности.

С кем из современных украинских драматургов вы сотрудничаете?

У нас абсолютно неорганизованная политика в области драматургии. В России ситуация получше — 20 лет упорной работы театра.doc, привели к тому, что туда стеклись лучшие кадры из Украины и Белоруссии: Пряжко, Ворожбит, Максим Курочкин, Яблонская. Они открылись именно там.

Лично я имею контакты с Максимом Курочкиным, Натальей Ворожбит. Пьесу покойной Анной Яблонской «Где-то и около» мы показывали на этом фестивале.

Было неприятно, когда неожиданно, приехала съемочная группа Первого Национального канала, и начала снимать сюжет интересуясь только покойной Яблонской.

Возмутило то, что интерес к Яблонской возник только после того, как она погибла. В этом было знаковое отношение к творческому человеку и к театру в нашей стране. Нет абсолютно никакого интереса к таким драматургам как Аня, только живым и здравствующим, пьесы которых сейчас с успехом идут в России, потому что пока они не погибли, они — не герои для своей страны. Ужаснуло общее отношение к процессу: фестиваль никого не интересовал, интересовала лишь личность, погибшего автора.

Почему, на ваш взгляд, у нас так пренебрежительно относятся к «своему»?

Потому что превалирует общая чопорная, пафосная культура, которая, обнаружив в современной пьесе мат, дальше него уже ничего не слышит. И не видит, что это не горизонтальная фабульная пьеса, что в ней есть и далекая вертикаль, которую все ищут в псевдопоэтическом театре.

вы получаете какие-то государственные дотации?

Нет. Наш центр, как впрочем и фестиваль, не финансируется никем, кроме организаторов. Приехав из Москвы, я пошел в министерство культуры, где мне «с радостью» сообщили, что в этом году количество президентских грантов на театральные постановки сокращено с трех до одного — это 39 тысяч гривен. Что на эти деньги можно поставить? Конечно, можно и на две тысячи гривен что-то поставить…. Однако эта ситуация создает ощущение какой-то бесхозности и вторичности театра в стране.

Когда мы обратились в муниципалитет с предложением установить мемориальную доску Всеволоду Мейерхольду, нам дали безусловное согласие, но попросили сделать это за свои деньги. Так мы и поступили: поехали в Житомир, купили гранитную плиту в месторождении гранита, из которого построен Мавзолей, сделали доску и открыли.

Такое отношение к культуре в целом и к театру в частности формирует, на мой взгляд, революцию. Как можно смотреть, то, что было написано 20, 30, 40 лет назад, тем языком, в той форме поставленное? К чему такая глубокая консервация? Что мы здесь сохраняем? Кого мы можем поставить в ряд с Лесем Курбасом, чьи имена можем написать через запятую после его имени? В России мы можем говорить о Фоменко, о Додине. Кто есть у нас?